Статьи о писателях

Статьи из различных источников о писателях, авторах книг и предметах из коллекции.

  • Г.Эфендиева, А.Потапова «О чем говорят инскрипты»

    ink-27043_640ДАРСТВЕННЫЕ НАДПИСИ НА КНИГАХ ХАРБИНСКИХ ПОЭТОВ[1].

    Мимолетную фразу, случайную строчку,

    короткую надпись – все это должны

    сохранить, передать, объяснить…

    (Р.В. Иванов-Разумник).

    Инскрипт – краткая дарственная, посвятительная надпись на книгах, оттисках, фотографиях и т.п. Книжный инскрипт многозначен: 1) это факт книжной культуры; 2) феномен бытовой культуры и литературного быта; 3) историко-литературное явление; 4) источник творческой лаборатории. Прочтём до конца?

  • Валентина Синкевич «Татьяна Фесенко»

    Татьяна и Андрей Фесенко

    Татьяна и Андрей Фесенко

    К этому имени я внимательно стала присматриваться в конце 50-х годов, хотя оно появилось в печати несколько раньше. Позволю себе, перед тем как непосредственно перейти к воспоминаниям о Татьяне Фесенко, сделать небольшой экскурс в сравнительно недавнее эмигрантское прошлое, к годам знакомства дореволюционной и послевоенной волн эмиграции, можно сказать – к проблеме отцов и детей в эмигрантском ее варианте. Знакомство «первых» и «вторых» не было столь безоблачным и идеальным, каким иногда изображают его люди, многое уже позабывшие. «Вторые» были тогда «людьми с другой планеты» — так, с легкой руки Андрея Седых, позже стали называть эмигрантов третьей волны. К этой теме относится и любопытный пассаж остроумного Довлатова: «В субботу иду на деловой обед к Ржевскому и Гулю. Там же будут какие-то археологические люди из первой волны – Елагин и Голлербах» (Иван Елагин и Сергей Голлербах — оба «вторые». — В. C.) (C. Довлатов «Эпистолярный роман с Игорем Ефимовым» — М., 2001). Прочтём до конца?

  • Игорь Петров «Возбужденные революцией»

    Doc1С метафорами следует соблюдать осторожность.

    В ноябре 1919 года в городе Ростове бывший суворинский фельетонист, а тогда – сотрудник ОСВАГа А.Ренников напряженно работал над образом революции:

    «Это была восторженная девушка, чуткая ко всему прекрасному, поборница всеобщего счастья, защитница угнетенных». Лицом она «мало походила на русскую» и была то ли свойственницей английского посла Бьюкенена, то ли племянницей начальника германского штаба Людендорфа. Сперва она сошлась со смотрителем Таврического дворца, от него сбежала к князю Львову, от того – к ревнивцу Керенскому, потом – к Чхеидзе, который, воспылав любовью, даже начал «подстригать вокруг глаз бороду», и наконец – «уже потрепанная, грязная, с насекомыми в волосах, со скверной болезнью» – к Троцкому. Охочий до наживы Лев Давыдыч за 50% комиссионных сдавал ее пьяной солдатне. Прочтём до конца?

  • Евгений Витковский «Канопус и нарцисс»

    Нарциссов Борис. Письмо самому себеОтвяжись, я тебя умоляю!

    В. Набоков. К России

    Мы уж и слова-то такие давно позабыли («оптант», «лимитроф»), а иных без поэта Нарциссова не знали бы вовсе – они сами ему придумались и проскользнули в его стихи: «кокодрил», «южас»… Да и памятная «драконограмма» – определенно не то, что хотелось бы читать уединенными вечерами, беседуя с Музой Дальних Странствий – и ни с какой другой музой, хотя колокольцы Эдгара По иной раз в поэзии Нарциссова и слышны. И если на тихой улице, в тихом квартале привяжется к вам небольшой, с кошку, но зубатый и мерзкий кокодрил, столь же страшный, как трясущийся после пересечения границы оптант; если вцепится он вам в пальто ли, в штанину ли (вот уж и куска таковых как никогда не бывало), – тут только и заорать набоковское «Отвяжись, я тебя умоляю!» и хряснуть по колбасному телу этой мумифицированной мерзости, приползшей из средневекового ночного кошмара, по этому предку обыкновенного крокодила, коего вроде бы как лекарство вешали под потолок в тогдашних аптеках и продавали в сушеном виде на унции. Что он такое – теорий много, но в поэзии Бориса Нарциссова он поныне есть и пребывать останется. Прочтём до конца?

  • «Об Александре Браиловском»

    Браиловский Александр. Дорогою свободной 01Автор этой статьи — lucas_v_leyden — опубликовал ее в своем блоге в Живом Журнале в рубрике под загадочным названием  «Летейская библиотека». Настоящее имя автора мне неизвестно. Тем не менее хочу поблагодарить его за интересную статью, посвященную Александру Браиловскому, чья книга имеется в моей коллекции.

    Идя по некоторому, изрядно простывшему, историко-литературному следу, я последнее время довольно тщательно читаю переписку Горького и его окружения между 1910 и 1920 годами. Дело это довольно утомительное, поскольку ее много и она по большей части вертится вокруг незанимательных вещей и лиц. Но случаются и интересные моменты. Вот один из них: в середине сентября 1913 года С. Г. Астров пишет А. А. Золотареву: «Теперь о Париже. Познакомился со многими славными парнями. Выступал тут в литер<атурном> кружке. Одного поэта, Бравского некоего, отправил во Флоренцию. Чего они в самом деле торчат на одном месте!». Комментаторы «Литературного наследства» (в 95-м томе которого опубликовано это письмо) отзываются о славном парне Бравском довольно категорически: «Сведения о нем не разысканы». А ведь это непорядок! Биография этого человека достойна хотя бы поверхностного очерка. Итак, давайте познакомимся: из недвусмысленного тумана к нам приближается господин небольшого роста с холодными глазами и резкими чертами лица. Если вы покажетесь заслуживающим доверия, он представится – «Леонид»; если сойдете за богему – «Бравский»; а в случае, если захочет произвести впечатление, назовется полным именем – Александр Яковлевич Браиловский (1884 – 1958).  Прочтём до конца?

  • Юрий Кублановский «Шанхайский дневник»

    Выполненное обещание

    12 ноября 2010 года Русский клуб в Шанхае провел творческий вечер известного русского поэта и публициста Юрия Кублановского. Присутствовавшие на вечере смогли не только услышать стихи Кублановского в авторском исполнении, но и его рассуждения о судьбе и предназначении России, воспоминания о многочисленных литературных друзьях от Бродского до Солженицына, поэт рассказал также о своем опыте эмиграции и возвращения в Россию. В ходе вечера у председателя РКШ Михаила Дроздова и Юрия Кублановского состоялся следующий диалог:

    Михаил Дроздов: Когда мы с Юрием Михайловичем встретились, он подарил мне два последних номера «Нового мира» (сентябрьский и октябрьский выпуски). Там опубликованы его дневники за 2008 год. Я успел за вчерашний день прочитать примерно половину. С большим удовольствием и пользой для себя, надо сказать. Юрий Михайлович, расскажите об этих дневниках, о том какие у вас планы на их счет. В «Новом мире» опубликованы только ваши записки 2008 года, а ведь вы их ведете, насколько мне известно, уже много лет.

    Юрий Кублановский: Эти мои дневники, «Записи», как я их называю, отнюдь не были замыслены как проект, тем более, как долгосрочный проект. Это была именно внутренняя потребность, попытаться что-то зафиксировать. Прочтём до конца?

  • Валентина Синкевич «Леонид Ржевский»

    rzhevskyЛеонид Ржевский жил в четырех, в основном взаимоисключающих друг друга, мирах: старая Россия, в которой прошло детство будущего известного зарубежного прозаика Ржевского, Советский Союз – его годы учебы и начало педагогической деятельности, военное время – для него это фронт, лагерь, госпиталь, и, наконец, современный Запад – Европа и Америка. На основании долголетнего знакомства с писателем могу утверждать, что, несмотря на трагизм пережитого, он до конца сохранил доброжелательный, жизнерадостный и общительный характер.

    Мягкость – вот общее впечатление от всего облика Ржевского. Был он невысокого роста, хорошо сложен, держался прямо. Лицо круглое, почти без морщин, глаза светлые, высокий лоб. До преклонного возраста выглядел удивительно моложаво. Говорил очень тихим голосом из-за перенесенной горловой чахотки – результат немецкого плена. Прочтём до конца?

  • Адриан Македонов «Будущий Твардовский»

    392_300_18068_tvardbigjpgМы познакомились в 1928 году. Скоро наши встречи стали частыми, временами — почти ежедневными. Конечно, меньше всего мне приходило в голову и тогда, и позже, что когда-нибудь я буду писать о нем воспоминания. Он был на год моложе и здоровья, казалось, был неизбывного, да и меньше всего мы думали о запечатлении своих встреч.

    В памяти остались лишь самые общие впе­чатления тех лет и некоторые события и детали.

    Одним из первых общих впечатлений от его личности было ощущение сочетания очень здорового, нормального, крепкого, жизненного, коренного и вместе с тем очень духовного. Большой и вместе с тем сдержанной, не навязчивой силы. Очень нормального, почти обычного — и самобытного, небывалого. Прочтём до конца?

  • Валентина Синкевич «Л. Алексеева: Поэт своего поколения»

    Алексеева Лидия. Фото BigПисьма Л. Алексеевой к В. Синкевич

    За два года до смерти одна из лучших поэтов «югославской эмиграции» Лидия Алексеевна Алексеева (урожд. Девель, в замужестве Иванникова), опубликовала в «Новом Журнале» (1987, № 166) стихотворение «Моему поколению»:

    С облаков наплывают летучие тени
    В чащу кленов, осин и берез.
    Мы – последние листья на ветке осенней,
    Многих ветер, играя, унес.

    Но пока еще солнце проходит по кругу
    И последняя птица поет,
    Мы дрожим на ветру и киваем друг другу,
    Собираясь в прощальный полет.

    И о счастье зеленом своем вспоминая,
    Лист листу, торопясь, говорит…
    А когда облетит наша ветка родная,
    Всех нас ласковый снег усмирит. Прочтём до конца?

  • Валентина Синкевич «Племянница Анны Ахматовой»

    Алексеева ЛидияМало кто из почитателей и даже из друзей известной поэтессы русского Зарубежья Лидии Алексеевой знал, что она — двоюродная племянница Ахматовой. Дед Алексеевой по материнской линии — Владимир Антонович Горенко — и отец Ахматовой, Андрей Антонович Горенко, — родные братья. То есть — мать Алексеевой и Ахматова были двоюродными сестрами.

    С Лидией Алексеевой я познакомилась много лет тому назад в Нью-Йорке в ту пору, когда зарубежные писатели старшего поколения еще были полны жизненной и творческой энергии. В так называемом русском Нью-Йорке часто устраивались авторские вечера, лекции, чтения стихов. Иногда приезжали и заморские гости — русские парижане с громкими именами, например, Георгий Адамович, Ирина Одоевцева.

    Лидия Алексеева почти всегда присутствовала на таких вечерах, нередко сама принимала в них участие, хотя выступать перед публикой не любила: неизменно кто-нибудь просил ее читать громче. «Не могу, такой у меня голос», — всё так же тихо отвечала она. Прочтём до конца?

Войти